Холод [litres] - Элизабет Бир

Кейтлин, прихлебывающая овсянку, ухмыльнулась. Вкус был приторный, резкий, искусственный, без нюансов, свойственных фруктам.

– На что это похоже?

– Когда возвращаешься?

Кейтлин бросила ему капсулу с водой и посмотрела на то, как тело Оливера рефлекторно схватило ее в высшей точке траектории.

– Когда попадаешь в будущее. Если это не слишком жестокий вопрос.

Он откусил кончик капсулы с водой – затхлой, насколько Кейтлин могла судить по своей порции, – и высосал содержимое досуха; его горло и челюсть активно работали, пока он запивал липкую овсянку. Затем Джустьен смял капсулу – она треснула в его кулаке – и затолкал ее в рот. «Тянет время», – подумала Кейтлин. И то, как задумчиво и тщательно он жевал, не избавило ее от этой мысли.

Несколько секунд спустя он проглотил капсулу и сказал:

– Это очень похоже на овсянку.

Индикаторы под пальцами Кейтлин контролировали, усредняли и оптимизировали миллиарды процессов, держа ее в курсе всего, что связано с ремонтом и обороной. Ей не нужно было смотреть на внешний дисплей – он был лишь запасным вариантом. Она и так обладала всей необходимой информацией.

– Что, прости?

– На овсянку, – сказал он, похлопывая по животу Оливера. – Точнее, на овсянку очень похож я. Идентичен натуральной. То есть такой же сплющенный. Самое интересное – знать, что во мне не хватает частей, но не знать – каких именно. Я чувствую, где они должны быть, но… Это как читать роман в переводе. Тебе ясно, что ты что-то упускаешь – все шутки, например, но сложно сказать, чего именно тебе недостает.

Роман – это своего рода статичное развлечение в виде записанных слов. Словно история, но не интерактивная, а зафиксированная в том виде, в котором она написана. Незыблемая. Исторический документ.

Кейтлин показалось, что она начинает понимать Дамьена Джустьена. Она тоже доела паек и сказала:

– Насколько я понимаю, ты не был верующим.

Он опустился на свою койку, провел руками по спутанным волосам Оливера, которые местами были все еще примяты после сна.

– О какой вере ты говоришь? Я был навигатором. Мое дело – врать, а не верить.

– Так почему ты решил в этом участвовать, если знал, что все это – ложь?

– Если я знал, что наш путь никуда не ведет? – Ей было больно смотреть на то, что он делает со своим ртом. – Лучше спроси о том, почему в это ввязалась моя бабушка. Почему она совершила этот прыжок веры? Она тоже не верила – по крайней мере, в то время, когда я был с ней знаком. Но, полагаю, позади нее осталось нечто более страшное, чем вероятность, что она и ее потомки замерзнут в космосе.

– И таких как она было много?

Он почесал щеку; ногти зашуршали о щетину.

– Достаточно. Их было немало. Надеюсь, тебя не шокирует откровение о том, что некоторые Строители были людьми циничными.

«Циничными». Какой удобный эвфемизм для тех, кто обманывал, предавал и подло использовал веру сотен тысяч людей, чтобы заманить их в смертельную ловушку.

– Я знаю про тела в трюмах, – сказала Кейтлин. Это был самый нейтральный ответ, который она могла произнести.

– У нас отсутствовали данные, и поэтому мы всегда предполагали, что если Строители не были просто злыми – злые люди не стали бы заниматься такой огромной и бессмысленной работой, – то ими, должно быть, двигало отчаяние и мысль о последствиях столь жутких, что гибель тысяч людей в объятиях Врага казалась им разумной тратой ресурсов. – Джустьен торжественно указал на Центральный инженерный отсек; этим жестом он обозначил не только пространство, в котором находился он и Кейтлин, но также весь разрушенный мир. – С другой стороны, возможно, что частью из них управлял дух первопроходцев.

– Люди по сути своей ленивы, – сказала Кейтлин. – Но да, ты прав. Если мы взглянем на историю… станет ясно, что колонизация так или иначе происходит. Извини, я не хотела устраивать тебе выволочку за тот выбор, который сделала твоя мертвая бабушка.

– Такую же выволочку, которую все эти годы устраивали тебе, – за решения твоего отца?

Хрупкое чувство товарищества треснуло, когда рука Кейтлин судорожно сжала лежащее в кармане устройство управления наноцепью.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она и прикусила нижнюю губу, чтобы не заскрежетать зубами.

Джустьен, нахмурясь, смотрел на голографический экран и, похоже, не замечал ее недовольства. Высунув язык от напряжения, словно ребенок, он вел пальцем по какому-то странному незаконченному чертежу, который висел перед ним. Кейтлин подумала, что юный Оливер никогда не выглядел таким терпеливым и таким суровым. Насколько старым Джустьен был в момент смерти? Вероятно, старым – по стандартам плебеев.

Старым и коварным. Ей нужно это запомнить и не обманываться тем, каким свежим и радостным выглядит его лицо.

– Твой брат, – сказал Джустьен. – Ты. Очевидное напряжение между вами. То, как ты избегаешь смотреть ему в глаза. Тот факт, что все Конны, которых я помню – кроме Тристена, – уже умерли.

– Времени уже много прошло, – сказала Кейтлин, делая вид, что просто возвращает ему подачу. Она потерла холодные ладони друг о друга, пытаясь восстановить чувствительность. Хлопья инея оторвались от манжет ее рубашки и полетели вниз. – Почти все, кого ты помнишь, уже умерли, Дамьен Джустьен.

Это заставило его оторвать взгляд от экрана; прищурившись, он ухмыльнулся, словно рысь.

– Конны опасны. Я почти уверен, что так будет всегда.

♦ ♦ ♦

Хотя Капитан Персеваль никогда не оставалась в одиночестве, она ела одна. Ее ужин состоял из риса, овощей, батата и структурированного растительного белка, и все это она заталкивала в себя, словно опилки. Она ела из миски, которой не существовало, ложкой, состоящей из стихий; еда была таким механическим процессом, что Персеваль съела уже половину, прежде чем сделала паузу и посмотрела на инструменты в своих руках.

– Какой странный мир, – сказала она.

Нова, сидевшая на противоположной стороне зеленого поля – мостика, – оторвалась от работы и подняла взгляд, и Персеваль заметила, что ее усилия, направленные на то, чтобы очертить рамки их отношений, похоже, помогли аватару ангела принять более определенный облик. Смуглая кожа и серебристые волосы, да. Нова совсем не была похожа на Риан, но это была женщина с мягким взглядом, совсем не напоминавшая Самаэля или Праха.

Аватару ангела не было необходимости притворяться, что он упорно работает, и даже делать себя видимым, когда он не взаимодействовал с командой, состоявшей из мяса и костей, но Персеваль поняла, что ей более комфортно с иллюзией того,